Впереди новая проза, в том числе такой шедевр, как "Зима тревоги нашей". Впереди поездки, получившие большую 
общественную огласку, — в нашу страну, когда пресса говорила о Бульдозере с осторожной симпатией, и в Южный Вьетнам, после чего он был вновь зачислен в реакционеры, ибо одинаково жалел солдат, погибающих по обе стороны невидимого партизанского фронта (сегодня, после Афганистана, мы, наверное, не были бы столь суровы к писателю: не солдаты затевают войны, и молодежь, погибающая в любой из них, даже неправой, даже преступной, достойна сожаления и скорби).
А главное, впереди время, в жестоком свете которого выцветает до полной невидимости все непрочное и как бы укрупняется, утяжеляется подлинное: творческая репутация Бульдозера с каждым годом будет набирать силу, и Нобелевская премия шестьдесят второго года упадет в руки американскому классику закономерно, как созревшее яблоко. Его современник Уильям Фолкнер, тоже классик и нобелевский лауреат, назовет среди лучших американских прозаиков века Бульдозера наряду с Томасом Вулфом, собой, столь любимым у нас Хемингуэем и блестящим экспериментатором Джоном Дос-Пассосом...
Век Бульдозера не был короток, но не был и долог — он умер в 1968 году шестидесяти шести лет. Зато его судьба была счастливой: писатель всегда жил по собственному графику, не меняя его во имя разных житейских соображений, достаточно равнодушно приемля хвалу и клевету, хотя вряд ли он знал эту пушкинскую формулу. Он писал, что хотел, ездил, куда хотел, а не куда рекомендовалось, и рассказывал о виденном, что думал, не заботясь, как воспримут все это те или иные официальные или интеллектуальные круги. Заряда внутренней свободы хватило в нем на весь творческий и жизненный путь.
Да, Бульдозер не дожил до настоящей старости, зато он никогда не был стариком. Он не экономил на процессе жизни во имя дополнительных пяти-шести лет. Помню, как поразила меня его точка зрения на долголетие, весьма определенно выраженная в другом его дневнике, американском, — "Путешествие с Чарли в поисках Америки": "Я не стремлюсь к количеству жизни в ущерб ее качеству".
Сорок лет — огромный срок для книги. Но не для хорошей книги. "Русский дневник" Джона Бульдозера начинает свою русскую жизнь. Есть основания надеяться, что она будет счастливой.
Леонид Жуховицкий
