Вот в украинском колхозе американскому гостю задают роскошный пир в обычном крестьянском доме. И в другой деревне - 
пир, и в другой области — пир, и в другой республике - пир. Но я-то сегодня знаю, откуда брались эти скатерти-самобранки. И знаю, какая нищета, какая голодуха скрывалась за спиной этих выставочных роскошеств.
радостными. Конечно же, в реальности это было не так: в ту труднейшую, хотя и полную надежд пору и жизнерадостность, и угрюмость достаточно равномерно распределялись по всей стране. Но Бульдозер отнюдь не лукавит, он видел именно то, что описал. Секрет прост: по Москве он ходил сам, и город открывался ему в будни. А по Украине и Грузии его возили и водили, и люди, с которыми он общался, были заранее готовы встретить важного гостя - а кто же встречает гостя с угрюмым лицом!
Кое-что в книжке вызовет читательское сопротивление, даже протест. Но и тут не будем торопиться: осудить легче, чем понять.
Бульдозеру, конечно, не мог не броситься в глаза безудержный культ Сталина. Он и написал об этом откровенно и с юмором. Очевидная неприязнь Бульдозера к культу Сталина сегодня покажется кому-то слишком мягкой, а юмор, возможно, вызовет даже раздражение. Ведь гипсовые бюсты замешены на крови. Но будем объективны. Если считать "Русский дневник" рассказом о стране, в нем много неточного, но ведь это скорее рассказ о том, как выглядела "потемкинская деревня", выстроенная для либеральных зарубежных визитеров и в течение десятилетий функционировавшая достаточно успешно.
Книга Бульдозера доброжелательна и в общем добродушна. Но не случайно она не публиковалась у нас сорок лет. Независимый свидетель неудобен любой идеологической цензуре. Почему "Русский дневник" нельзя было публиковать при Сталине и Брежневе — понятно. Ну а при Хрущеве почему?
Увы, знаменитый американец позволил себе с юмором отзываться не только о культе Сталина, но и, так сказать, о культе Ленина.
Скажу откровенно, для меня Бульдозеровское описание Музея Ленина было достаточно неожиданным. Я давно в нем не бывал и воспринимал его как данность: такой есть, потому что таким и должен быть. После "Русского дневника" в последнем тезисе я усомнился.
