Они были явно не в своей тарелке, потому что, по их словам, от самой Москвы самолет летел на высоте всего лишь ста метров. 
Один из русских летчиков вышел из самолета, пнул ногой по спустившемуся хвостовому колесу и медленно зашагал к зданию аэропорта. Вскоре нам сообщили, что в этот день мы не полетим. Пришлось ночевать в Хельсинки.
Капа собрал свои десять мест багажа, кудахча вокруг них, как курица-несушка. Он проследил, чтобы весь багаж заперли в специальной комнате. Он настойчиво требовал, чтобы официальные лица аэропорта усилили охрану багажа. И он ни минуты не был спокоен, пока находился вдали от своей аппаратуры. Обычно беспечный и веселый, Капа становился тираном и психом из-за всего, что касалось его камер.
Хельсинки показался нам грустным и безрадостным городом, не очень разбомбленным, но довольно сильно пострадавшим от обстрелов. Отели мрачные, рестораны слишком тихие, а оркестр на площади играет не очень веселую музыку. Солдаты на улицах казались похожими на маленьких мальчиков — такие молоденькие, бледные и провинциальные ребятки. Город произвел на нас впечатление безжизненности и безрадостности. Казалось, будто Хельсинки так и не сможет возродиться после двух войн. Не знаю, как обстояли у них дела в экономике, но впечатление у меня осталось именно такое.
В городе мы встретились с Этвудом и Хиллом, сотрудниками "Геральд трибюн", которые работали над изучением социальных и экономических вопросов в так называемых "странах за железным занавесом". Они жили вдвоем в гостиничном номере, заваленном репортажами, памфлетами, исследованиями и фотографиями, и у них была единственная бутылка виски, которую они берегли для некоего трудно вообразимого празднества. Поводом для него явились мы, и бутылки хватило нам ненадолго. Капа сыграл скучную партию в карты, ничего при этом не выиграв, и мы легли спать.
Назавтра в десять часов утра мы снова были в аэропорту. Хвостовое колесо на русском самолете заменили, но еще велась какая-то работа у второго двигателя.
