Я уже к столу не подходил. Но ей и этого мало. Требовала, чтобы платил за квартиру, в которой живу. А где взять деньги? Она и ответила! Открыла дверь и скомандовала — вон! — опустил голову Егор и продолжил:— Ушел я в бомжи. Стыдно сказать — в 
подвалах, на чердаках ночевал зимой. В мусорных контейнерах у бродячих псов отнимал жратву. Сколько раз забирала милиция. А, разобравшись, тоже выгоняла. Да и чем она могла помочь, если в самой милиции по нескольку месяцев не давали зарплату Вскоре они перестали обращать на меня внимание. А бомжей в городе с каждым днем прибавлялось. Теперь уж за теплое место в подвале приходилось драться. На чердачных дверях от нас замки повесили, размером с мою голову. Такой не то в одиночку, всей оравой не сбить. Вот так и пришлось мне искать свободную скамейку в парке, в сквере. Вышел, что называется в свет, в люди. Пока светло — сплю под скамейкой. Получалась двойная польза. Сядет иной мужик, закурит, чинарь мимо урны бросит. Я тут как тут. Не гордый. Бывало кто-нибудь пиво не допьет. Оставит возле ножки. Это уже везенье. Совсем опустился. У бродячих котов селедочные головы из зубов вырывал. О семье, доме, работе забывать па- чал. Да и что толку бередить себя пустой сказкой. От нее в животе не прибавится. Уж и не знаю, как выжил. Да только однажды, лежу под скамейкой, уже темновато было. Слышу, человек идет по аллее. Сел на скамью, бутылку пива на землю поставил. Я за нее. А он меня за руку. И говорит:
— Пап! Это ты?
— То мой сын был. Выманивал меня на пиво. Сказал, что эта бутылка была не первой. На приманку с десяток чужих клюнуло. Еле узнал меня. И сказал, что ищет уже не первый день, что хочет со мной остаться, а домой не вернется ни за что. Мать спиваться стала, мужиков в дом приводит. Его выгоняет. Тут мне больно стало. Ладно я — мужик! Мне она нашла замену. Но сына почему не пощадила? Ведь ему всего- то двенадцать лет! — всхлипнул человек всухую и сдавил кулаки до хруста, глянул на Аверченкова и выпалил на одном дыхании:
