— Освободилась недавно. Из зоны. Воротилась домой. А там... Забыли, как меня звать. Муж на другой женился. Уже дите 
родилось. Наших с ним — двоих, вместе со свекровью в приют сдали. Лишними, чужими сделались ему. Вот так и осталась, без кола и двора. Меня уж и выписали, — отвернулась Строительная машина, смахнула слезу на телогрейку.
— Во, кобель проклятый! Все они такие. А сидела за что? — спросила дворничиха, присев на лавку.
— Да ни за что! Свекруха довела. Все годы, что с мужиком жила, зудела, что взял в дом дворнягу, без образования, без культурной родни и без приданого. Ложилась и вставала под ее попреки. И сыну — мужику моему, всяк день в уши про это лила. Мол, зря он на мне женился. Не гляди, что двое детей росли, стыда не имела. А и к внукам, детям нашим, не лежала ее душа. На руки ни разу не взяла ни одного. Ни одной конфеты им не дала даже к празднику. Все бранила да наказывала. А потом и вовсе обзывать стала. Жратву от детворы прятать начала. Я и пожаловалась мужу. А он и брякни, мол, разберитесь сами. Я в бабьи дрязги не полезу... Я и разобралась. Увидела, как она сына по голове книжкой ударила, подскочила, да и врубила ей. Да так, что обе руки ей поломала. И, если бы не муж, башку с резьбы свернула б стерве!
— Видать, крепко ты ее достала. — посочувствовала дворничиха.
— Она меня еще круче. На четыре года законопатила, не без помощи мужа. Тот, гад, и в суде сказал, что не она меня, а я свекруху все годы изводила. Детям по малолетству не поверили. Так-то и загремела за истязания и увечья. А свекруха уже через два месяца детей наших вконец осиротила. Устроила заново судьбу сына. На нас троих ей наплевать...
— А сама откуда будешь? — подвинулась дворничиха совсем близко.
— С деревни я! Своя! Да только, вишь, в одночасье всем чужой стала. Никого нет у меня, кроме детей. Но и те в приюте. И сама, как собака. Не знаю, куда податься, как жить? — всхлипнула Зинка.
