Она так и осталась в бараке сама по себе. Ни с кем не сдружилась и не враждовала. Ни на одно, ни на другое не оставалось ни сил, ни времени, ни тепла.
— Ну, чего сидишь? Иль душу за ночь поморозила? Ешь! — тряхнула Зинку за плечо дворничиха. Баба стряхнула воспоминания. Увидела перед собой полную миску картошки. Как давно она мечтала о ней... Почему ж теперь, словно кол в горле застрял. Не 
только есть, дышать нечем. А ведь за все четыре года ни разу не плакала. Никто в бараке не видел ее слез. Тут же, словно прорвало:
— Пропащая я! Катюха! Совсем пропащая! Уж лучше б сдохла в зоне, чем дожила до этой воли! — вырвалось наружу наболевшее.
— С чего это ты зашлась? — изумилась дворничиха, не поняв, с чего это взвыла баба.
— Да как же так? Родной отец детей в приют отдал. В сироты! Выбросил из дому! Ну ладно я! Они при чем? Ведь в них и его кровь! Как теперь мои детки? Может, и не живы? Может, голодают? Кому нужны, коль отец отказался? А и я, куда их заберу теперь? Ни угла, ни куска хлеба нет. Проклянут они меня, если живы. А и мне без них зачем свет коптить? Я и в зоне выживала для них.
— Не вой, Зинка! Это хорошо, что выжила. Назло кобелю! Вдвух мы что-нибудь придумаем, — утешала дворничиха бабу. А вскоре предложила:
— Послухай сюда! Сколько думаю, ничего другого на ум не приходит. И выход у тебя один. Сходи-ка ты в мэрию. К Аверченкову. Зовут его Иваном Александровичем. Расскажи ему все про себя. Попроси, чтоб помог. Кроме него, никто не поддержит. Да и слушать не станут. Нынче несчастных много. На всех сердца не хватит. Коль и послушают, едино без толку. А он...
— А кто он? — тихо спросила Строительная машина.
— Глава администрации города.
— Да кто меня к нему пустит? — отмахнулась баба недоверчиво.
— Ну, за руку к нему тебя не поведут. Это уж точно. Но ты-то хочешь с детьми жить? Для чего на волю вышла? Воротилась зачем?
