— Ее тут обучат, как со свекрухой поступить, коли та ненароком дышать осталась...
Но Строительной машинеу не отпустили. И вместе с уголовным делом, в сопровождении конвоя, привезли в холодную 
заснеженную зону под Екатеринбургом, где от мороза дышать было больно, а руки и ноги, уже через минуту, леденели так, что сдвинуться с места не было сил.
— Ну, чего раскорячилась, падла! Шуруй в барак живо, пока не вмерзла в лед! Отдирать, соскабливать тебя тут некому! До самого мая в снегурочках простоишь! — услышала хриплый смех над головой. А когда глянула на говорившую, захотелось скорее зарыться в сугроб и лежать в нем по-заячьи тихо, не дыша, чтоб только не попадаться на глаза этой столбовой бабе, с громадной головой и огромными красными руками. Она оглядела Зинку словно вошь, заблудившуюся в зубцах гребешка. И, оскалив в улыбке желтые зубы, гаркнула:
— Пыли отсюда, гнида! Иль усралась? — развернула Зинку двумя пальцами и, дав ей пинка, расхохоталась вслед.
Зинка кувыркалась через голову долго, пока не воткнулась головой во что-то твердое. Это была стена барака, где ей предстояло жить долгие четыре года.
Здесь на нее никто не обратил внимания. Никто не слушал, не замечал. У каждой бабы была своя беда. Суметь бы пережить. А уже брать на душу чужое горе считалось глупостью.
— Эй, ты! Свежачка! Помоги вынести парашу! Да полы помой в бараке! Воды на вечер наноси! Завтра пахать будешь. Нынче у тебя отдых! — приказала худая женщина. Зинка чертыхнулась, мол, хорош отдых. Бабы в бараке вмиг стихли. Окружили ее молчаливым кольцом, набросили на голову вонючую телогрейку. Измесив Зинку до черноты, молча ушли на работу, предупредив, если до вечера не сделает как велено, до утра не доживет. Зинка поняла, этот первый урок повторять не стоит. Иначе воли не увидеть. И решила покориться...
