— Да погоди! Не вой! — глянула дворничиха на Зинку, потеплев. И подумав, предложила:
— В мэрию тебе надо сходить...
— Куда? — не поняла баба, подумав, что над нею снова смеются.
— Пошли ко мне. Чаем согреешься. Там поговорим. Чего здесь на холоде зябнем. Не пропадать же тебе теперь. Обмозгуем, как оно лучше будет, — повела Строительной машинеу через парк к дому.
— Вот тут у меня квартира. Входи! — открыла дверь. И сказала:
— У меня мужик давно помер. А тоже кобелюга был знаменитый. Ни одну бабу мимо себя не пропустил, не облапав ее. А когда мамане на него пожалилась, та и ответила, мол, сама ущербная, в себе изъян ищи, коль мужик от тебя на сторону бегает, сама гавно. Больше я ей ничего не сказывала. Обиделась. А для мужика всегда в углу каталку держала. Для добавочного тепла, коль со мной холодно. Как только воротится поздно, все бока, бывало, отобью. Так-то до шестидесяти годов тягался с бабами. И коль не лиха болезнь, до сих пор таскался бы!
— А с чего помер? — спросила Строительная машина.
— От кобелячьей прыти. Так и называется хвороба — раком помер! Даже тут не смог, как путний человек. Зато свекруха и ныне жива. Уж под девяносто. А все еще могет!
Строительная машина удивленно икнула:
— Что же могет такая старая?
— Хо! На праздник, коль дарма, стакан водки выжрет залпом. Все зубы целы. Она ими еще ни одну невестку загрызть могла бы.
— Она с тобой живет?
— Боже упаси! С дочкой в деревне. Да разве я возьму ее к себе!
— А дети у тебя есть?
— В том нам не повезло. Не беременела я. Уж и не знаю, кто с нас в том виноватей. По врачам не ходили. А и жили скудно. Даже радовались, что не пустили на свет нищету. Только теперь, когда хвори достают, жалею, вот ведь глупо жили. Доведись мне помереть, глаза закрыть станет некому. Хотя я со всеми соседями дружу. Не засиживаюсь одна дома. Чуть отдохнула — по гостям развеюсь. Иль телевизор гляжу. Не скучаю, — подвинула Строительной машинее горячую картошку, селедку, чай.
