— Я прежде думал, что официант виноват, и потому менял кафе, никогда в одном и том же не обедал. А это ты,— Александр Андреевич явно не слышал, что ему говорил Сергей.
— Не я! — крикнул Сергей. Александр Андреевич опомнился.
— Сережа, ты что кричишь?
— ,— Сергей закрыл руками лицо.
— Прости меня, Сережа. Прости, брат. Со мною беда, Сережа. Я болен. Мне кажется порою: меня преследуют, охотятся за мной, прячут за углом пушку, стоит мне отвернуться, они тотчас будут стрелять. Порой кажется, что хотят отравить... У меня желудок часто болит.
— Александр, нельзя запустить болезнь. Теперь мы одни на всем свете. Нет батюшки и матушки. Никто не подскажет, как надобно поступить. Поезжай на воды, полечись. Потом вернешься к работе. В теперешнем состоянии нельзя работать.
— Ты прав, Сережа, прав. Я теперь опустошен совершенно...
С разгромом республики открылось движение по Италии. Александр Андреевич на деньги, полученные им с Сергеем в наследство от батюшки, уехал в Неаполь на воды. В его саквояже на самом верху лежал перевод книги Давида Штрауса, утверждавшего, что Христос не бог. Прислала перевод Александру Андреевичу Машенька Апраксина, которая теперь давно была в Москве, замужем за сыном скрипучего старика князя Мещерского... В переводе подчеркнута фраза: «Кто же произнесет слово, разрешающее загадку исканий века?»
День какой сегодня разгорается!
— Джованни, мальчик, позови-ка Пьетро, Микеле, Паоло...
— Мы поедем в коляске, синьор Александр?
— Да, мальчик.
— Сейчас я! — топот босых ног, мелькание лохмотий, и Джованни, ему лет десять, скрылся. Сейчас приведет ораву ребятишек.
Александр Андреевич привык к своим юным натурщикам. Мальчики всегда веселы, остры на язык, подвижны, непоседливы. Они хватают его ящик с красками, зонт, складной стул, узкие картоны и несут их, отнимая друг у друга. А он идет налегке, любовно посматривая на них, на окружающие просторы.
