— Может быть, кто-то из вас, молодых,— продолжал Брюллов,— найдет новый
путь для искусства. Я не нашел... А вы нашли? — Брюллов неожиданно обратился к
Александру Андреевичу. Некоторые молодые художники засмеялись.
— Дорога есть,— сказал Александр Андреевич и даже голос повысил,— есть!
Нашел ли я ее? Не скажу с уверенностью, но знаю твердо, дорога есть. Зубоскаля,
ее не най- ти.
Он повернулся и ушел
из кафе.
Сергей заметил:
после встречи с Брюлловым Александр Андреевич стал снова самим собой, принялся
чуть свет убегать в студию, затемно возвращаться. Порою даже его песенка
звучала:
Прощайте, ласковые
взоры, Прощай, мой милый, навсегда...
Сергей понял:
Александр Андреевич наконец-то стал работать. Ну, слава богу! Быстрей бы уж
доводил дело до конца — и домой.
Что ни говори, уже
тридцать, уже в Риме около десяти лет живет. Он стал помаленьку лысеть, глухота
его увеличилась так, что в разговоре приходилось ладонь рупором к уху
подставлять, иначе не слышно, что говорят.
После визита к
Джулии Сергей вернулся домой и сел за работу. Весной он побывал в Южной Италии,
откуда привез пухлые папки зарисовок древних памятников и храмов. Теперь нужно
было эти материалы систематизировать. Самое грустное, за годы римской жизни у
Сергея исчезло то волнение, какое он испытывал прежде, встречая вдруг шедевр
архитектуры, как это с ним было в детстве при виде псковской церкви Покрова,
исчезла радость, какую испытывал, когда принялся впервые за самостоятельную
академическую программу — пятиглавый храм, который так по душе пришелся
профессору Тону и президенту Оленину.
Он изучил
скрупулезно древних римских зодчих, а также Микеланджело, Браманте, Палладио и
теперь был подготовлен для большой самостоятельной работы. По вечерам он
раскрывал заветный альбом, в котором копились его замыслы, и подолгу рисовал.
Мечталось ему создать дворец всеобщих интересов, как он его называл, в котором
человек мог бы заниматься гимнастическими упражнениями, слушать музыку, читать.
