— А? Да коли выбросишь — не жаль...
Вчера он показывал эскизы давным-давно задуманной картины «Петр Великий основывает Петербург» Сергею. Сергей прятал глаза, говорил добрые слова о Петре, лукавил, эскизы ему не понравились. В самом деле можно их — долой! Картине о Петре не быть!
Катюша убрала эскизы в шкаф, подошла, поцеловала дедушку в лоб.
— Унывать-то вам, гранпа, нет причин. Александр Андреевич скоро возвратятся, они же писали, что год побудут с Сергеем и приедут. Будущим летом и встретим.— Дай-то бог.— Андрей Иванович так привык к тому, что Ал
ександр в Риме, что уже не верил в его возвращение.
Заглянула в мастерскую Арина, тоже уже старушка, позвала обедать. За обедом Андрей Иванович ласково поглядывал на внучку: умница, все понимает. Ничего-то он больше не сможет сделать. Петр так и останется в эскизах. Но все-таки он Катюше нужен. Да и не только ей, но и ее матери, Александру и Сергею, и Карлу Павловичу.
Солдат Живун, как всегда, поднимает Александра Андреевича чуть свет, и он по привычке направляется в студию. По дороге сон окончательно уходит, и тут шаги Александра Андреевича замедляются. Вот когда невероятное приключилось — и деньги есть, а работа ни с места. Руки не поднимаются ее продолжить. Потому что теперь ему ясно: он не справился с задуманным делом...
, почти больной, Александр Андреевич поплелся к смиренному Овербеку, чтобы у него найти утешение.
Мастерская Овербека теперь была в палаццо Ченчи, из монастыря он переехал, и там взяла силу мирская суета.
Александр Андреевич, еще не войдя в мастерскую, услышал громкий, негодующий голос Овербека, удивился: что с ним?
Александр Андреевич осторожно заглянул в дверь. Всклокоченный — белые волосы торчат во все стороны— Овербек бегал по мастерской, кричал что-то по-немецки, пиная на ходу стулья.
