— Скажите, моншер Иванов, вы еще не окончили свою большую картину?— спросила она с интересом. Вот когда краска залила ему щеки. Как бы хотелось сказать: да!
— Нет, графиня,— отвечал он,— я еще продолжаю работать.
Как бы не хотелось видеть в ее глазах разочарования. Он загорелся: для нее одной он должен завершить картину. Опережая ее вопрос, он сказал:
— Я посчитал бы за великую честь, ваше сиятел
ьство, если бы вы побывали в моей студии, картину лучше смотреть, чем о ней говорить...
— Благодарю. Я посоветуюсь с маман...
Что происходит, милостивые государи! Царь его не понял, какой-то Штраус говорит, что Христос не бог, а христианство —продукт стремлений людей. Овербек рвет и мечет, разозленный книгой, ему же, Александру Андреевичу, дела нет ни до Овербека, ни до Штрауса, ни до царя. Мария Владимировна — он вдруг решился назвать ее про себя Машенькой — заслонила собой все и всех. Больше всего он поражен, что она не хотела прекратить с ним знакомство, начавшееся так неожиданно и бестолково. Как она вовремя появилась! Когда руки опустились было, когда свет стал не мил. Машенька ему послана во спасение...
Она согласилась перевести книгу для него. Но ведь это труд какой! Александра Андреевича начали мучить угрызения совести. В уме ли он просить Машеньку о такой работе? Да и о чем книга-то? Слыханное ли дело: Христос — не бог. Ведь его все художники пишут как бога.
Помнится, когда он работал картину «Явление Христа Марии Магдалине», он сознательно не уходил от канона м традиции. Александр Андреевич тогда успокаивал себя мыслью, что потом, когда будет писать большую картину, обдумает его образ глубже. Ведь Христос — центр картины, на него обращены взоры толпы. Но и теперь, когда полным ходом шла работа над картиной, Александр Андреевич по-прежнему не знал, как передать на полотне его притягательные черты. Он искал их вне канона, вне церкви, вне батюшкиных образов. На одном картоне одной кистью рисовал он рядом с ликом Христа головы Зевса и Аполлона Бельведерского, созданных древними ваятелями. Надо было постичь, в чем заключалась их сущность, отчего люди почитали их богами?
Он копировал Христа Леонардо да Винчи и Рафаэля, копировал фрески художников, имен которых никто не знает, их изображения Пастыря Доброго в росписях римских катакомб. У них Христос был кроток, мудр, добр, отягощен сознанием, что ему выпала миссия взять на себя грех мира.
Но разве только кротость, добро и жертвенность должен выражать его облик? И добро, и жертвенность, но и любовь к людям. А что же? Отчего нет? Александр Андреевич руками всплеснул: и к женщине! Неужели ему не было известно чувство «Песни песней»?
Какие мысли навеяла Машенька!.., без чего она и не тронула государя. В ней не только мудрость, не только доброта, но и любовь должна заключаться.
Дорога в Рим утомила Сергея. От самой Генуи ехал в дилижансе, как советовал брат Александр Андреевич, чтобы получить представление о Северной Италии. Он проехал Ливорно, Пизу, Флоренцию и понял: ему хочется только одного—поскорее прибыть в Рим. После Петербурга он пробыл десять месяцев в Германии и Франции, где совершенствовал свои архитектурные познания и все эти месяцы торопил время: скорее бы в Рим!..
Наконец, на шестой день, ему объявили: нынче Рим. Неужели сегодня увидит он великий город? И увидит брата Александра Андреевича?
Дилижанс тронулся еше до восхода солнца. Он катил среди виноградников, полей, развалин старинных замков, живописных селений. То и дело появлялись возле дороги средневековые башни. Сергей на них почти не смотрел. Он ждал... И вот открылась залитая солнцем долина, посреди которой, извиваясь лентой, светился Тибр. Там, где Тибр терялся из виду, возник силуэт большого города. Конечно, это был Рим. Сергей его узнал по круглому куполу собора святого Петра, который темнел справа от дороги.
