Софья Петровна, видимо, пожалела, что вызвала па разговор старика, его скрипучий голос еще долго наполнял террасу. И всем скучновато сделалось от этого голоса, только Александр Андреевич не замечал его, он видел и слышал одну Машеньку.
Неожиданно Софья Петровна обратилась к Александру Андреевичу:
— Моншер Иванов, что же ваша картина? Намного продвинулась с той поры, как мы были у вас в Риме?
Александр Андреевич смешался. Она к нему обратилась, чтобы отвлечь его от Марии Владимировны... Он ответил уклончиво:
— Я, ваше сиятельство Софья Петровна, делаю все, что могу, но дело мое таково, что всякая быстрота и торопливость помешали бы совершенству картины. Моя цель и задача—совестливое окончание труда. Чтобы по свершению его не стыдно было бы перед богом.
— Вот как... Александр Андреевич, вы так ставите высоко свой труд...
— Высоко ли? Нет. Художник — божий избранник. Сейчас это немногие понимают, но скоро узнают и поймут все, и тогда положение художника переменится.
Он продолжал:
— Переменится так, что вельможи будут за честь почитать быть с ним вместе.
— Гм-гм, батенька,— проскрипел старый князь и обратился к Софье Петровне: —Что тут у тебя все такие умники собираются?
В это время вошел лакей и доложил, что заказанные для вояжа на Везувий две коляски прибыли.
— Наконец! — воскликнула Мария Владимировна. Тотчас все оживились и заспешили из-за стола...
Александру Андреевичу посчастливилось, ему указали сесть в одну коляску с Марией Владимировной и ее сестрой, которая была очень похожа на Марию Владимировну, такие же тонкие черты, только у нее были темные, почти черные волосы... Сел с ними также скрипач Росси. Теперь можно было беспрепятственно смотреть на Машеньку. Никто не помешает.
