— Синьор, скажите, что думает Мадзини о художнике, о роли художника в будущей свободной Италии?—-Так и спросил. Попутчик внимательно посмотрел на Александра Андреевича, потом пожал плечами:
— Не знаю, о чем вы спрашиваете.
Тут Александр Андреевич сконфузился, извинился, рассказал об Антонио, которого теперь уже не было в живых. Проповедник улыбнулся:
— Мы все любили Антонио... Что значит художник в глазах Мадзини?.. Учитель высоко ставит искусство. Оно или торжественная страница истории, или пророчество. Мадзини однажды сказал: «Если бы я был художником, то нарисовал бы человека, поднимающегося на эшафот и идущего умирать за дело правды». Истинное искусство немыслимо без предчувствия будущего.
Их позвали садиться в дилижанс.
— Благодарю вас, синьор,—сказал Александр Андреевич и спросил: — А кто такой Мадзини?
— Революционер!
Дилижанс вез их дальше. Александр Андреевич поглядывал на проповедника с любопытством. Тот, улыбаясь ему, говорил громко:
— Задача революционеров — улучшить людей, разбудить в них человеческое достоинство. Если мы этого не сделаем— какая бы ни была форма правления: республика ли, монархия ли — неизменным останется то же неравенство, та же нужда. Впрочем, возможно ли тогда говорить о республике?..
«», —подумал Александр Андреевич. Он убедился, что Италия и в самом деле не спит, что в ней существует новая вера и ее апостолы.
К вечеру начался спуск к морю, к Неаполю. Около часа спускались по широкой крутой дороге, прорезанной в скалах. Но вот в просвете между мощными пиниями с густыми зонтообразными кронами, обступившими дорогу, открылись черепичные крыши Неаполя, розовые от закатного солнца. За ними сверкало голубое море —Неаполитанский залив. Слева возвышался пологой зеленой горой Везувий, тоже освещенный золотистым светом заката. На конусе его алело пятнышко расплавленной магмы. Из жерла кратера тонкой табачной струйкой поднимался черный дым. За Везувием вдавались в залив острым мысом горные кряжи Кастелламаре и Сорренто. Там, в Кастелламаре, и живет сейчас Машенька.
