В ту пору княгиня Зинаида Александровна была молода, деятельна, она занималась разбивкой своего сада. Смуглые римские рабочие сажали молодые деревца, ставили вдоль аллей монументы, античные пьедесталы и капители. Вдоль акведука шла «Аллея воспоминаний», где каждый монумент посвящался дорогому сердцу княгини прошлому, друзьям. На одном из этих камней в память о поэте Дмитрии Веневитинове, друге Рожалина, была выбита надпись: «Как знал он жизнь, как мало жил». Александр Андреевич помнил эти стихи всегда, потому что это и Рожалину лучшая эпитафия. Теперь густая зелень лавров, кипарисов, мимоз, маслин смыкалась и закрывала монументы домашнего Сатро Sanlo.
Александр Андреевич поднялся к башне, озираясь, и сразу же увид
ел: в тени беседки, оплетенной виноградом, в соломенном кресле сидела к нему боком девушка: тоненькая, светленькая, незнакомая. Впрочем... Она еще не повернулась к нему, а он уже узнал ее, это была юная графиня Апраксина, которую он впервые видел пять лет назад, совсем еще девочкой, в палаццо Поли. Сердце у него забилось нечаянной радостью.
Это случилось с ним впервые. Всегда робкий и стеснительный в общении с дамами света, он вдруг решительно подошел к своей знакомой, пристально вглядываясь в ее лицо и не представляясь, скороговоркой выпалил:
— Графиня, ради бога извините. Вы читаете по-немецки? У меня прелюбопытная книга-с...
Она подняла на него удивленные глаза, вдруг закрыла их, опять открыла, похоже, испугалась. Конечно, она не привыкла, чтобы к ней обращались столь бесцеремонно незнакомые люди. Но он уже ничего не мог поделать с собой.
— Мне смысл этой книги крайне важно постичь, а я ни словечка... Не удосужился обучиться...
Он понял: и она узнала его, потому что сказала:
— Да, моншер Иванов, читаю.
— Вот и хорошо, не согласитесь ли посмотреть, что тут напечатано? Она небольшая...
: чистые голубые ангельские глаза, ее лицо, белокурые волосы, весь ее облик грезились ему уже давно.
Удивление и испуг графини прошли, она улыбнулась, взяла книгу, полистала страницы, прочитала в одном месте, медленно переводя вслух:
— «Не будь раньше Александра Македонского, не было бы и Христа... тут нет ничего святотатственного для того, кто проникся сознанием, что и герой является божественным посланником...» Туман какой-то,— сказала она и еще прочитала:
— «Я не знаю, чем сверхъестественное объяснение происхождения христианства для него почетнее того, которое дает историческая наука, стремящаяся видеть в христианстве зрелый продукт наивысших стремлений всего человеческого рода...»
— Подождите, подождите,— он замялся, ему не хватало ее имени. Она подсказала:
— Мария Владимировна.
— Мария Владимировна! Вот как это серьезно. Не будете ли вы столь любезны, мне бы...
Мария Владимировна рассмеялась, румянец на щеках появился:
— Вы хотите, чтобы я ее перевела?— она нажала на «я». В смехе, в этом «я» сейчас же графиня сказалась. Он опомнился. Вот как его занесло, вот как он забылся.
— Простите, ваше сиятельство Мария Владимировна. Простите. Мой друг Кваснин избаловал меня. Он постоянно переводил мне. Да теперь уехал в Петербург. Без него я как без рук.
Он поражен был своею дерзостью, которая была от радости, что видит юную графиню. Ему сделалось стыдно своего напора, стыдно, что выглядит безобразно, его плащу в субботу сто лет исполнится, брюки обтерханные, борода всклокочена, не подстрижена. Хорошо хоть очки теперь не носит.
Мария Владимировна остановила его:
— Подождите, моншер Иванов. Если вам так нужно, я попробую. Мы проживем в Риме еще некоторое время...
Он замолчал, удивленно уставился на девушку. Да может ли это быть? Она не прогоняет его?
