Сергей не нашелся, что сказать. Он впервые видел писателя, книги которого любил. Не таким он его себе представлял.
Братья ушли от Гоголя около десяти
— Это и есть Гоголь? — разочарованно спросил Сергей.— Разве этот благообразный, поучающий человек мог написать «Мертвые души»?
— Не говори так, Сережа. Он мне опора во всех моих бедах. Плохо, конечно, что он говорит: его дело — не литература, а душа. И что мое дело —не живопись, а собственная душа... Но я его пойму. Ты знаешь небось, как гнусно о нем пишут в петербургских журналах. Говорят, что он сбился с панталыку, требуют оставить «вьюгу вдохновения» и не писать такой галиматьи, как «Мертвые души». Разве это не может отбить желание работать?.. Я тоже побаиваюсь петербургских невежд.... Александр Андреевич повел Сергея на Капитолийский холм. Они шли по каким-то лестницам, поднимались, опускались, переходили улицы, мосты, минуя развалины и руины каких-то зданий, мрамор, которых при луне таинственно светился. Перед Сергеем в огнях и лунном свете простирался большой город. Чуть светлое на западе небо выявляло силуэты зданий, тускло и величественно выделялись на фоне неба обломки колонн, фонтаны, Колизей.
Вдруг Александр Андреевич взял Сергея за руки, приблизил лицо.
— Ты видел, Сережа, ее? Ты видел Машеньку Апраксину?.. Так вот что я хочу сказать тебе, в чем открыться:
я люблю ее, Серело.
— Как?— Сергей отшатнулся.
— Да, да, Сережа! Какой у меня нынче день! Пре- светлый день. Сегодня... Ты слушай. Потом я, может, замкнусь опять и даже тебе не всякий раз откроюсь. Сегодня я поведаю тебе о своей жизни, отчего я такой, я не иной, что в моей жизни значит картина и что — Машенька.
Сергей потерянно облокотился на перила каменной лестницы, вглядываясь в оживленное лицо брата и почти не слушая его скороговорки, в которой мелькали имена Рафаэля, Рожалина, Гоголя, Киля, вновь—графини Марии Владимировны...
