Иордан перебил его:
— Как это вы можете, Александр Андреевич, терять понапрасну самое дорогое время в году? Придет лето — тут только бы и работать: смотришь, а вы как раз тотчас уезжаете — то в Венецию, то в Неаполь. Как это можно? Эдак вы и в сто лет не кончите картину.
— А как же-с, нельзя так, Федор Иванович, этюды мне прежде всего нужны-с. Эт
юды с натуры. Мне без них никак нельзя.
— Полно о наших делах,— сказал Моллер,— пусть лучше Сергей Андреевич порасскажет о Петербурге. Как там мой благодетель Карл Павлович поживает? Как Академия?
Посыпались вопросы, Сергей едва успевал отвечать.
— Ну, а Бруни как? Теперь и он — столп нашего искусства... Как Тон? Ведь он ваш учитель? Я, если бы не был гравером, обязательно стал бы зодчим. Очень люблю архитектуру,— сказал Иордан.— Самое древнее искусство на земле.
Гоголь поддакнул:
— Я сколько живу, все больше преклоняюсь перед мастерами седой древности. Видели вы, Сергей Андреевич, Кельнский собор?.. Не знаю лучшего здания.
— Как это хорошо,— вставил Александр Андреевич,— что Сережа в Риме. Тут он привыкнет к чистоте вкуса, штудируя больших мастеров. Первая ему работа — обмеры терм Каракаллы...
об архитектуре, желая ободрить молодого архитектора, нового римлянина.
Потом разговор переменился.
Моллер сказал, вздохнув:
— Как увижу свежего человека из России, так и захочется домой. Сейчас бы и поехал.
Гоголь кивнул согласно:
— И я — тоже. Я теперь думаю: довольно нам скитаться на чужбине. Ведь дома нас заждались. И славянофилы, и европеисты-западники, которые попусту спорят друг с другом о России, потому что никто из них не прав. Одни в прошлом ищут судьбу России, другие — в европейском благоустройстве, а надо искать ее в избавлении от пороков каждого русского. Все заключено в нас самих. Каждый из нас должен быть на своем месте и делать хорошо свое дело! Вот что главное. Не так ли, Сергей Андреевич?
