«Только бы не окончилось общими словами,—испугался Александр Андреевич,— надо им поточнее сказать, чего хочу».— У художника много задач,— сказал он,— если у него за плечами косная академическая школа, ему нелегко избавиться от образов и сюжетов старой школы. Дайте мне сюжеты и образы нового искусства, чтобы я мог касаться главного, самого важного, что нужно людям.
Герцен обнял его, потом отпустил, потом негромко, о волнением, сказал:
— Дорогой Александр Андреевич, вот что я скажу вам. Вот что скажу! Вам надо в Россию ехать. Посмотреть ее жизнь, ее страдания, ее боли. ни при каком царствовании, а вы можете и должны. Россия вам подскажет образы и сюжеты, подскажет, что писать в первую очередь. Чем глубже вживетесь в современность, тем быстрее отыщете цель. Художник, как и всякий другой деятель, должен работать в котле событий.
— В котле событий...В голосе Герцена столько убежденности, не поверить ему нельзя.
— Папа приехал! Здравствуй, папа,— неожиданно раздались возле беседки детские голоса.— Мы ждем тебя, папа!
Александр Андреевич увидел двух девочек в белых платьицах. Одной было лет десять, другой — двенадцать — тринадцать. Герцен отозвался:
— Сейчас идем.
Разговор прервался. Оно и к месту. Главное-то сказано. Главное сказано... Александр Андреевич и потом, за обедом у Герцена, повторял про себя: «В котле событий работать, в котле событий...» — он в эту минуту чувствовал себя способным работать в таком котле, чувствовал необходимость ехать в Россию.
Обед был шумный. Герцен жил славно, много у него было друзей, были маленькие и большие дети. Александр Андреевич любовался им: это прекрасно, что в крайнюю минуту есть кому открыть сердце. Сидел Александр Андреевич за обедом рядом с Саффи. И им он любовался. Беды не сломили итальянца, он верит в победу. Александр Андреевич пожал Саффи руку, пошутил:
— Неужели забыли, мы с вами вместе ехали в Неаполь...
Потом он вспомнил, что в Неаполь ездил к Машеньке, и вздохнул: Машенька не забывалась никогда. Пусть она будет счастлива...
