Прав был Тургенев: нигде в Петербурге так не сближаются, как за обедом. После второго тоста — за талант Ивана Сергеевича — застолье перемешалось. Александр Андреевич оказался рядом с Чернышевским и заговорил, удивляясь себе, свободно, раскованно:
— . Будучи в прошл
ом году в Лондоне у Герцена, я много слышал о вас, Николай Гаврилович. Мне рекомендовали познакомиться с вами. Да вот сегодня и Иван Сергеевич — тоже. Признаться, я большую нужду в вас имею. Вы человек современный, широко образованный, близкий моему предмету, искусству, много могли бы внести ясности в мои размышления.
Чернышевский удивился:
— Помилуйте, Александр Андреевич, сколько я знаю из статьи Гоголя о вас, вы человек глубоко верующий, чем же я могу вам быть полезен? Ведь я — теперь это можно сказать вслух — атеист.
Голос у Чернышевского был тонок, писклив на высоких вопросительных нотах.
— С той поры много воды утекло,— вздохнул Александр Андреевич,— Я давно утратил веру, в чем себе боялся сознаться, не то что Гоголю. А теперь сознался... И набрался смелости от прежних путей в искусстве отказаться. Но ступить на нехоженую дорогу страшно. Я вам откроюсь: я был в Лондоне, говорил с Герценом о том, каким быть моему искусству в новом времени, в новой жизни, где нет веры в бога... С вами я тоже хотел бы говорить об этом.
Чернышевский отозвался:
— Охотно и с удовольствием... надеюсь быть не столько вам полезным, сколько от вас пользы получить. У вас за плечами огромный опыт.
Они договорились о встрече у Чернышевского. За столом продолжался горячий разговор. Тургенев говорил о крестьянах:
— Никто теперь не спорит о необходимости свободы для крестьян. Как их освободить — вот что необходимо знать. На каких условиях?
Чернышевский вмешался:
— Свободу, Иван Сергеевич, должно представлять без условий. Иначе это не свобода. Александр Андреевич поднялся под шум голосов. Ему в Эрмитаж надо. Вот-вот приедет государь. Бочком выбрался из-за стола, отправился не прощаясь. Неожиданно у выхода его окликнули:
— Саша!
Он остановился. Боже мой, да ведь это Петя Измайлов! Он! Все такой же худющий, размахивающий руками.
