— Надеюсь, граф, вы понимаете, что я не придаю его словам никакого значения,— сказала Мария Николаевна, успокаиваясь,— хотя... хотя 
он сильно упал в моих глазах. Если бы не этот пророк с выразительным взглядом,— она кивнула на фигуру Иоанна Крестителя,— в котором обнаружен талант художника... Впрочем, граф, нам вот о чем следует подумать. Вам, министру двора, так или иначе придется касаться этого дела. Государь, будучи в Риме, видел эту картину начатой и оставил ее за собой. Теперь художник не может продать картину кому бы то ни было.
— Решить несложно, ваше величество,— отозвался Адлерберг,— но надо бы подождать, что скажет публика, каково составится мнение у критики, совета Академии...
— Согласна с вами, граф, очень разумно.— Мария Николаевна поднялась с дивана, подозвала движением веера Бруни, в то же время говоря Адлербергу:— Ведь он старик, он и болен, вряд ли что-нибудь сумеет еще написать.
Бруни подошел. Она улыбнулась ему:
— Граф Владимир Федорович и я полагаем, что картину должны осмотреть совет Академии, публика... Не следует ли для этой цели перенести ее в Академию?
Бруни понял княгиню.
— Ваше высочество, вы правы. Для публики лучше поместить картину в Академии. Вы сами, ваше высочество, откроете выставку в Академии?
— Боюсь, что я не смогу приехать из Сергиевки.
Бруни закивал часто: да, да, понятно. Мария Николаевна направилась к выходу.
Пименов не оставлял Александра Андреевича.
— Вам надобно извиниться перед ее высочеством. Не оставляйте этого проступка,— говорил он, тронутый убитым видом Александра Андреевича.— Так не говорят с великой княгиней. Я вам искренне советую... Для вашего будущего.
Александр Андреевич обратился к Марин Николаевне, которая в этот миг вновь подобно примадонне застыла в дверях:
— Ваше высочество, вы великодушны и добры. Простите мне мою горячность,— он опустил глаза.
Мария Николаевна натянуто улыбнулась, постояла мгновение в раздумье, потом взгляд ее оживился:
— Как вы намерены поступить после устройства картины?
— Я хотел бы на некоторое время вернуться в Рим, чтобы привести в порядок все свои работы,— смешавшись от ее внимательности, торопливо отвечал Александр Андреевич,— потом я намереваюсь вернуться в Россию навсегда.
— Желаю вам успехов,— шурша обширным своим кринолином, она вышла. Юная княжна и граф Строганов последовали за ней.
Александр Андреевич низко поклонился. Адлерберг сказал ему:
— Господин Иванов. Послушайте меня. Мысль великой княгини такова... назначить вам за картину две тысячи рублей ежегодно. Могли бы вы на таких условиях передать картину двору его величества? Согласитесь, это мудро придумано. А?
Может быть, Адлерберг ожидал, что художник бросится благодарить его, но Александр Андреевич молчал. Он просто не знал, что сказать. Его поразило это предложение. Он представил себе эти две тысячи ежегодно. Это значит, каждый год нужно будет напоминать о себе, каждый раз зависеть от благосклонности ее высочества, ждать: пришлют или не пришлют. Значит, снова безденежье и зависимость.
— Ваше сиятельство,— сказал он наконец,— благодарю вас за милость, за внимание к моей особе... Однако позвольте мне окончательного ответа вам теперь не давать. Позвольте подумать. Если разрешите, я приду к вам с моим последним словом позже.
Адлерберг пожал плечами.
— Как вам угодно. Но только вам не ко мне нужно будет прийти, а к великой княгине поехать. Потому что свое решение переменить может только она сама.
