Только в море почувствовал себя лучше, в память пришел, ощутил реальность происходящего, удивился: неужели в Россию возвращаюсь? За бортом плескалось море — перламутровое, ласковое. Дул теплый ветерок. «Боже милостивый, я еду в Петербург. Ведь там может быть Машенька!» Александр Андреевич не предполагал, что одна только мысль о том, что он может увидеть в Петербурге Машеньку, так его взволнует.
Как жаль, что он болен. Теперь, когда путь найден, теперь нельзя поддаваться болезни. Ему многое нужно успеть, многое сделать. Если бы б
ыла возможность, он сегодня же сидел бы в студии и работал новую картину.
Александр Андреевич сошел по трапу на петербургскую землю с этим желанием: не поддаваться болезни, а поскорее избавиться от картины и приступить к работе, которая была теперь для него главной...
С этим чувством он вошел в петербургскую жизнь, в петербургские заботы, хлопоты и беготню. Да, чтобы дело двинулось, нужно хлопотать и хлопотать. Надо найти зал для выставки, раму заказать, пяльцы, отыскать опытных мастеров холст натянуть на подрамник, надо так сделать, чтобы государь увидел картину, ведь все теперь зависит ог него.
к чиновникам и вельможам, в чьих руках была власть — к ректору Академии Федору Антоновичу Бруни, к министру двора графу Владимиру Федоровичу Адлербергу, к гофмаршалам, к великим князьям и княгиням. Некстати лето выпало жаркое, непривычное для Петербурга. Все царствующее семейство обитало в загородных дворцах, а чиновный люд на дачах. Это усложняло хлопоты, хотя теперь и открылось железнодорожное движение в Павловск и Петергоф.
Неожиданно вновь появились слабость, головокружение, тошнота. Снова, как и в Берлине, два дня лежал не вставая. Доктор Тарасов, лейб-медик, определил холеру. Этого еще недоставало. Холера уносит в мгновение.
Александр Андреевич добросовестно выполнял все распоряжения Тарасова, пил порошки и микстуры и — поднялся. Радостный вышел к Неве. Встретился ему прямо на улице Федор Иванович Иордан, дружище римский, теперь профессор Академии. Он с молодой женой прогуливался по набережной. Обнялись.
— Здравствуйте, Федор Иванович!— Как радостно видеть счастливого человека: всего достиг Федор Иванович, умиленная улыбка не сходит с лица.
— Здравствуйте, Александр Андреевич!
— Поздравляю добропорядочного семьянина...
Жена недовольна, что Федор Иванович отстал, он руки развел, потрусил за нею.
Встретился Федор Антонович Моллер с женой и оравой ребятишек в карете, едущей на дачу. Теперь он, располневший, безбородый, в блестящем цилиндре, истый барин.
— Батюшка совсем по-гоголевски это прозвучало. Гоголь их батюшками называл), батюшка Александр Андреевич! Вы ли это?! Милости прошу с нами на дачу.
— С охотой, Федор Антонович, с охотой, но в другой раз. Дела, хлопоты...
Нанес визит Монферрану, которому искренне сказал:
— Вы сделали для Петербурга то же, что и Микеланджело для Рима.
Толстоносый рыжий Монферран рассыпался благодарственным смехом и пригласил Александра Андреевича на освящение храма, которое должно было состояться в день рождения Петра Великого — 30 мая.
Да, Петербург жил ожиданием грандиозного праздника — освящения собора, который строился и перестраивался более пятидесяти лет.
Наконец, дали для выставки Белый зал Эрмитажа. Это было во вред картине. Окна близко, от них блики. Низ картины высветлен, верх затемнен. Ну да бог с ними, с бликами. Скорее бы открыть выставку.
От этих дней в памяти осталось, как они с Бруни, который был теперь седовласым, важным господином, развернули, а потом натянули на пяльцы картину, посильно помогая рабочим, как бывало в Риме в старые, то бишь молодые, годы. Федор Антонович снял сюртук и работал словно столяр, бодро приговаривая:
