— Я полагал вас робким учеником, а это мне следовало учиться у вас,— сказал Овербек.— Такой труд теперь не под силу никому в Европе.
. И на третий, и на четвертый, и на десятый день. Иные не столько на картину смотрят, сколько на Александра Андреевича, который совершил такой труд.
— Браво, маэстро!
— Браво, синьор! Вы грандиозный художник.
— Неужели это русский художник создал такое полотно?
Пришла на выставку Джулия с маленьким Джузеппе. Вот кого не ожидали.
— Спасибо, Джулия!
— Лодовико рассказывал о вашей картине...
Какая красавица она стала, античная Афродита с пушистой черной косой, заколотой на затылке костяным гребнем. Джулия медленно пошла по мастерской, везде постояла, на все посмотрела, и не заметил Александр Андреевич, когда она исчезла. Что же? Не тронула ее картина? Ну, вот. Надо бы догнать, спросить.
— Сережа!
Сережа побежал догонять... Тут же вернулся, ведя за собой двух новых посетителей. Те представились. Первый, высокий, белокурый, с широко расставленными умными глазами, веселый:
— Тургенев Иван Сергеевич.
Другой, лысоватый, нос картошкой:
— Боткин Василий Петрович.
Они торопливо, но зорко осмотрели выставку, поздравляли горячо, искренне. Боткина восхищала картина. Тургенева — этюды. Особенно голова Иоанна Крестителя.
Александру Андреевичу приятен был Боткин, с братьями которого он был знаком, еще Гоголь познакомил, приятен был Тургенев, одетый в модный синий сюртук с золотыми пуговицами, красивый, здоровый человек с обаятельной улыбкой. Он хоть и непохож, а напомнил старого знакомца, общительного и доброго Александра Ивановича Тургенева, который все об освобождении крестьян хлопотал... Гости скоро забыли о картине и заговорили о крестьянском вопросе, который немедленно надо решать, иначе Россия никогда не станет в одну линию с Европой...
