Никогда прежде Александр Андреевич представить не мог, что можно этак вот жить: заниматься пустыми делами. Суета, ненужные хлопоты занимали у него время с утра до вечера. То он был на выставке в Академии, куда перенесли картину, то с просьбами в домах вельмож, то на званых обедах и ужинах или на приемах у миллионщиков, которые покровительствовали искусству и которым он принялся распродавать этюды к картине. В этой праздности он ощущал себя одиноким, никому не нужным. Все, что его окружало, жило непонятной ему жизнью, все летело, так что фалды фрака развевались — выдвинуться, чин получить, ухватить куш... Даже у Бруни было несколько доходных домов на Васильевском острове.Одна отрада в этой суете — общение с Чернышевским. Он и ободрит и в замыслах поддержит. отвлекать его от журнальных дел.
Самый же дорогой на свете человек, перед которым он не боялся быть назойливым, брат Сергей, находился далеко, в Риме. Ему Александр Андреевич каждый день писал длиннейшие письма, изливая душу. Он сообщал ему, кто и как его принял, или не принял, кто что сказал о нем или картине, как граф Гурьев не хотел его пустить на освящение Исаакиевского собора, потому что Александр Андреевич носил бороду, ведь бороду дворянину носить нельзя, как граф Адлерберг отослал его к великой княгине, о том, какие в Петербурге мостовые, какие цены...
После письма, как после разговора с Сережей, поднимался Александр Андреевич ободренный, готовый к новым испытаниям.
Вот и нынче писал он ему очередное письмо. В Академию пришла бумага русского посланника в Греции, в которой были добрые слова о Сергее. Александр Андреевич выпросил бумагу у секретаря, чтобы скопировать,— Сергею это будет приятно,— и сейчас, при свечах, переписывал: «На днях оставил Афины русский художник по архитектурной части, Иванов, воспитанник Императорской Академии художеств и брат академика Иванова, известного по картине своей «Явление Спасителя на Иордане». Архитектор Иванов провел здесь семь месяцев. С неутомимым усердием и примерною добросовестностью успел он вымерить храмы: Парфенон, Эрехтея, Тезея, Бескрылой Победы и Пропилеи — именно все те памятники, которые были воздвигнуты в самое цветущее время архитектуры в Греции...»
Но скоро Александр Андреевич отложил перо. Отчего-то сегодня все трудно давалось. Надо на утро оставить переписывание. Он разобрал постель, разделся, лег, зная, что сон долго не придет, но только закрыл глаза, как увиделась ему студия. Он обрадовался и стал искать в ней место новому чистому холсту... Все старое прочь, все отодвинуть, убрать, упаковать. Теперь это никому не нужно. Но что-то мешало найти это место: лезли навстречу какие-то громоздкие шкафы, лакированные коляски...
Вдруг кто-то обхватил его голову и крепко сжал у висков. Как больно. Да что же это такое?
— Пусти!.. Кто ты?— сказал Александр Андреевич и проснулся от мучительной головной боли.
Вначале ему подумалось, что он в Риме, что рядом Сергей, он даже окликнул его. Но сейчас же опомнился, сжимая виски, осторожно поднялся, не зажигая свечи, отыскал на полке венецианского зеркала пузырек с каплями доктора Тарасова, торопливо, па ощупь открыл пробку и капнул лекарство прямо в рот.
Боль не сразу, но утихла. А сна больше не было. Какой уж тут сон! В бессоннице полезли черные мысли, вспомнились неприятности. Они-то обступили его со всех сторон.
Он вспомнил, что на днях в журнале «Сын отечества» появилась статья о картине. Это был пасквиль, в котором каждая фраза — оскорбление и унижение художника... Писал статью человек, далекий от живописи. А публика приходит на выставку с номером журнала и рассматривает картину одним глазом, другой обращая в статью и из нее черпая понятие о картине. Самое же огорчительное, что написано это, говорят, с ведома и согласия Федора Антоновича Бруни. Понять никак не мог Александр Андреевич, почему Бруни против него? Почему Бруни так жесток с ним? В пору, когда формируется мнение публики, напечатать такую статью — значит принести вред, который, может, потом ничем и не поправить.
