— Нужда у меня в вас пребольшая-с.
И он со значением посмотрел на Герцена.
Они полдня уже были вместе, а все приглядывались друг к другу. Десять лет не виделись. Александра Андреевича радовало: Герцен, хотя и сильно пополнел за эти десять лет, просто-напросто широкий стал, но, несомненно, был прежний, живой, энергичный бунтарь, словно никаких бурь и ударов не обрушивалось на него во все это время.
, самого царя не боящийся человек?.. Волосы с сединой откинуты назад, лоб огромный, смех молодой, заразительный. Он красив необыкновенно, этот смелый человек. Подумать только: печатать в «Полярной звезде» всю изнанку русской монархии — это ведь значит себя первого погубить. А он идет и не оглянется... Александр Андреевич еще в Риме о нем с благоговением думал. Кто до Герцена на такое мог решиться?
Нынче Герцен ошеломил Александра Андреевича безапелляционностью суждений. Только что были в Лондонской Национальной галерее, Рубенс ему по нраву, и другого взгляда тут быть не может. Это и настораживает: поймет ли, в чем нужда к нему? Беда же в том, если он не поймет, больше не к кому обратиться во всем мире.
Они прибыли в Путней — пригород Лондона, где жил Герцен, и уже подошли к его дому, который стоял в глубине небольшого сада, когда с ними поравнялся кэб и из него вышел высокий чернобородый человек в черной шляпе и длинном черном плаще.
— Саффи!—обрадовался Герцен и объяснил: — Саффи товарищ и единомышленник Мадзини. Знакомьтесь.
Уловив русскую речь, Саффи улыбнулся, спросил по-итальянски:
— Новый гость из России?
— Нет, на этот раз из Италии. Синьор — русский художник, живущий в Риме.
— Ах, так? Вы любите Италию, синьор художник? Вы должны знать, Италия будет свободной. Вы полагали, мы побеждены?.. Занимается заря новой борьбы. Если бы от Италии не осталось ничего, кроме скал и пепла, то и тогда из этих скал и пепла раздавался бы призыв к борьбе.
