Опять эта статья вспомнилась. Но теперь, рядом с картиной, он подумал о ней спокойно. Ведь он трудился над полотном неустанно и честно. И разве не найдутся люди, которые оценят хотя бы его порыв указать им путь к счастью?
Он, наверное, забылся, потому что не услышал, как к нему подошли.
— Александр Андреевич! Вы спите?
Он открыл глаза. Перед ним в белом, залитом солнцем зале стоял Пименов, улыбающийся, пышноволосый, в новом фраке, с новеньким орденом в петлице за работы в Исаакиевском соборе.
— Мне сторож объявил, что вы спозаранок на выставке, дай, думаю, зайду, засвидетельствую свое почтение.
— Николай Степанович! Ночь у меня была беспокойная, чуть свет поднялся,— стал оправдываться Александр Андреевич и рассказал скульптору обо всем—о ночном приступе болезни, о решении ехать к ее высочеству Марии Николаевне, чтобы принять ее условия.
— Ой, не торопитесь, Александр Андреевич, ведь это себя обокрасть.
— . Пока двор составит свое мнение, я богу душу отдам.
Пименов вздохнул:
— Картина ваша не поразила двор, как «Последний день Помпеи». Отсюда и нерешительность.
— Вы правы, у нас так. Всему надо выставить нумер. Брюллов — первый, а кто второй? Брунн или я, может быть? Бруни боится, что я с ним буду соперничать за первое место. Ко мне на выставку приходят больше из любопытства, узнать: не подвинул ли я Карла Павловича или Бруни с их первых мест? Не подвинул. А стало быть, разочарование. А разве мы не можем быть без нумеров? Каждый сам по себе?
— А тут еще «Сын отечества»,— Пименов покачал головой.— Попомните, Александр Андреевич, я отвечу им на их гнусную статью. Это хуже всего, когда невежды берутся судить искусство!
— Пусть их, Николай Степанович, от нас не убудет. Сегодня кончу дело и буду свободен и от мнений, и от статей.
— Не ездить бы вам нынче, Александр Андреевич. Вид у вас нездоровый.
— Надо!
