— Ваше высочество, я учился у древних 
мастеров. Мне казалось, я имел право, осмыслив школу, с благодарностью принять их достижения...
В голосе его, помимо воли, прозвучало недоумение ее вопросом и обида. Мария Николаевна уловила этот оттенок.
— Не обижайтесь, дорогой Иванов, я вас не хотела обидеть. Школа древних достойна того, чтобы брать из нее лучшее. Удосужьтесь посетить как-нибудь мою городскую церковь. Князь Гагарин расписал ее в древнерусско-византийском стиле. К Древней Руси, к Византии следует теперь обратить внимание нашим художникам.
Александр Андреевич не ожидал такого направления разговора, вдруг загорячился:
— Росписи князя Гагарина я не видел, верю вам, ваше высочество, он мог выполнить их прекрасно. Но обращение к Древней Руси, к Византии — не странно ли в нашу эпоху? Оно невозможно-с. Византия и Древняя Русь не имели тех идей, которыми живет наше время...—Александр Андреевич чувствовал по лицу Марии Николаевны, что ей не нравится то, что он говорит, но мысль свою довел до конца:— из-под влияния шедевров прошлого-с, не можем найти своего пути для выражения наших идей. Поэтому взоры наши обратить бы не на Византию, а в будущее...
Он умолк на этом, удивляясь своей горячности, тому, что стал спорить.
— Какие идеи? Какое будущее? Что за вздор?!—жестко и с досадой воскликнула Мария Николаевна. Она удивленно приподняла брови, еще больше выкатила гневные глаза, щеки ее заалели.
Граф Строганов, безмолвно и неподвижно стоявший за спиной ее высочества, быстро подошел к Александру Андреевичу, взял под руку и повел от дивана, говоря на ходу:
— Что это вам, господин Иванов, вздумалось спорить с ее высочеством?
Подошел Пименов.
— Александр Андреевич, вы что это, право?
Александр Андреевич беспомощно посмотрел на графа
и Пименова: если бы знал, что разгневает великую княгиню, рта бы не раскрыл.
Адлерберг между тем нашел успокоительные слова для Марии Николаевны: она простит выходку одичавшему в своем римском заточении художнику.
