— В Белом зале, ваше величество.
Царь повернулся и пошел в Белый зал...— Следуйте за его величеством,— сказали Александру Андреевичу. А у него ноги не слушались. Он вспомнил, как некогда ждал в студию государя Николая Первого, ждал с трепетом, возлагая большие надежды на встречу с царем. Тепер
ь он этих надежд на государя не возлагал. Надо только, чтобы решилась судьба картины... Но вот, поди ж ты, волнение прежнее.
, царь стоял у окна напротив картины, внимательно разглядывая полотно, минуту молчал со всеми вместе, потом, отыскав подле себя Александра Андреевича, сказал:
— Помню картину по Риму. Тогда она была только начата. Жуковский мне прожужжал уши, расхваливая ее. Много времени с той поры минуло...
— Двадцать лет, ваше величество,— поспешил вставить фразу Бруни. Царь покосился на него.
— Гм. Двадцать. Да...— Он отклонился к Адлербергу.— Я был очень молод тогда,— и рассмеялся. Чувствовалось, он, сорокалетний здоровый человек, не ощущал своего возраста. Свита подхватила его добродушный смех.
Неожиданно царь приблизился к самому полотну. Александр Андреевич удивился: кто же рассматривает такие картины с двух шагов. Царь показал на фигуру раба:
— Кто и что этот человек?
— Раб, ваше величество. Он прислушивается с верой к проповеди Иоанна Крестителя...
Царь некоторое время пристально смотрел на раба, потом поднял голову, следя направление его взгляда, и, бегло скользнув по фигурам Иоанна и Христа, прекратил осмотр.
— Большая работа совершена,— сказал он, обернувшись к Александру Андреевичу, и добавил: — Я думаю, ее по достоинству оценит публика. Благодарю за труд...
Звучно простучали каблуки сапог, мелькнул в последний раз в дверях кофейный мундир царя, стриженый затылок — и все исчезло.
Александр Андреевич несколько в недоумении перевел дух. Хорошо, что так стремительно прошел визит государя, что не было расспросов о картине, о каждой фигуре... Но ведь он ждал, что судьба картины, а значит, и его собственная будут решены сегодня, сейчас. А этого никто и не коснулся.
