— Саша! Милый, бородатенький, старенький! Ты ли это? Ты! Боже мой! дружка закадычного. Никого ты не застал, все отправились в путь дальний: матушка твоя Екатерина Ивановна, батюшка Андрей Иванович...
У пьяненького Петра Петровича слезы в голосе. Обниматься с ним, забытым, странно.
— Не казни ты меня, Петя. Эту боль не изживу. Родителям не был опорой.— Александр Андреевич вдруг всхлипнул — Как я рад видеть тебя, Петя...
— он прижал руку к сердцу: знак юношеского союза...
— А где же Сережа? Он-то приехал? Обоих я вас жду не дождусь. Где же картина твоя, Саша? В Эрмитаже? Царь будет ее смотреть? Славно. Мне покажешь?
— Конечно,— Александр Андреевич внимательно посмотрел в глаза Петру Петровичу.— Ты, Петя, в молодости говаривал: царизм —одна кора. А что сейчас скажешь?— Крепенькая у тебя память, крепенькая. Скажу» жизнь меня пообтесала. Жить-то надо, Саша, надо деток поднимать, на пропитание зарабатывать. Да. А тут видишь, новый государь сам хочет освободить народ... Я вот с Павлом Ивановичем контракт подписал: отделать его особняк. Павел Иванович денег не жалеет. Да ведь и то— меня с моими мастерами нарасхват. Не знакомы ли?
Александр Андреевич поймал на себе чей-то смеющийся взгляд. Перед ним с бокалом вина в поднятой руке сидел Кваснин. Вот так встреча! Еще одна неожиданность. Сто лет, сто зим не виделись. С сорок пятого, с того времени, как приезжал в Рим государь Николай Первый. Но узнать Кваснина легко. Он — прежний румяный господин. Виски вот только засеребрились. Одет по последней моде: темно-красный сюртук с черным бархатным воротником.
— Ба-ба-ба, Павел Иванович!
— Здравствуйте, Александр Андреевич!
— Павел Иванович, вы-то своих крестьян освобождаете?— огорошил щеголя своим вопросом Александр Андреевич.
Кваснин с удивлением вскинул брови:
— Вас это волнует? Оставьте. Все время были в стороне от жизни, в своей келье, и на тебе! Занимайтесь-ка лучше своими картинами, батенька.
— Благодарю за совет. Рад, Павел Иванович, что вас увидел. Я теперь намереваюсь жить в Петербурге, стало быть, встретимся.
— До свидания,— сказал Кваснин. Он сказал это, потому что Александр Андреевич, поклонившись ему, уже был за дверью. Кваснин посмотрел ему вслед, сожалея: «Все такой же не от мира сего...»
